Статьи

Представленные ниже тексты размещены в формате .pdf. Для того, чтобы просмотреть файл, кликните ссылку.

1998

1997

1996

1995

Представленные тексты размещены в формате .pdf. Для того, чтобы просмотреть файл, кликните ссылку.

1998

Николай Байтов. Два комментария. № 32

1997

1996

1995

Постмодернизм - это такое слово (Г.Айги, В.Некрасов, С.Лейбград, Л. Рубинштейн, А.Макаров-Кротков). № 2

Век неизвестного металла

Все литературные дискуссии последнего времени (а оно на дискуссии богато) начинаются почти одинаково. Маленькая заметка в иноязычной газете переводится на русский язык и провоцирует долгие, иногда многомесячные споры.

Подробнее

Дмитрий Александрович Пригов

Нет необходимости представлять Дмитрия Александровича Пригова тем, кто не путает его с Еленой Шварц. Тем не менее, он родился в 1940 году и по сей день здравствует. Активно пишет и не менее активно читает стихи, устраивает всевозможные инсталляции и прочие арт-штуки, и вообще – он везде и всюду, в сердце каждого, и не только…
К.М.

ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ

Ну, ясно дело, стихи говорят совсем не то, что как бы говорят. Ведь, конечно же: ''мой дядя самых честных правил…'' – совсем не о том, что некий дядя занемог. Нет. Просто Пушкин предполагал (да в его времена так это было), что код прочтения стихотворного говорения ясен как обиходность каждому. И люди понимали, что говорится про некую сущность, могущую в наш мир быть явленной как некий фантом некоего типологически-подобного существования под имя-формой Дядя, существования самодостаточного и самоопределяющегося, посему обозначенного в нашей системе кодов как ''честных правил''. Ясно, что эта сущность истончающаяся, сходящая на нет, что в нашем мире может быть описано только мыслеформой ''занемог''. Но когда не понимают! Когда не понимают! – так хочется, нужно и просто необходимо сказать это вслух и четко, кинув им в лицо: то-то значит то-то в таких-то условиях и так-то обозначается, понимаешь.

1.
Вышел волк гулять на волю
Кто-то подошел к нему
Но их окликнули –
Это означает внутреннего
человека, не опознавшего
себя

2.
Речка катит свои воды
Ястреб горло полоскает
Но беспрестанно холодает –
Это означает несметное
количество существований,
проходящих незаметно

3.
Звук доносится случайный
Но вот уже и все его поют –
Это означает, что в должных
руках все обретает надлежащий
вид

4.
Мальчик отморозил пальчик
Быстро суй его в карман
А уже закат дня тут как тут –
Это означает, что сила может
быть преодолена только
при осмысленной
невнимательности
в пределах самого себя

5.
В парламент входит человек
А оттуда птицы вылетают
Никто и не заметил –
Это означает, что способы
взаимодействия вырастают
из тех же начал, что и сама
истина

6.
В корзиночке двенадцать котят
А мимо проходят спорящие
Внезапно во всей окрестности
гаснет свет
И что бы вы подумали? –
Это означает, что результат
не обязательно заложен даже
во многочисленных
целеполаганиях

7.
Ночной шумит водопровод
И чье-то постукивание по трубам
Совпадает с одновременно
подступившей оттепелью –
Это означает, что наше дело
неопределимо

8.
Из ракушки высовывается что-то
волосатое
Пальцы дрожат от напряжения
И дождь смывает всякий след –
Это означает, что общаясь со всем
как с равным, пойми превосхождение
этого всякого

9.
Фрукты сыпятся на землю
Наступает их пора
Стынет жало комара –
Это означает, что можно сомневаться
во всем, только не
в начальствующем смысле

10.
В тучи прячется луна
Кругом другие времена
Влюбленные внимательно
осматривают друг друга –
Это означает, что смута
преодолевается пристальностью

11.
Рушится мост
Как Ушитсям Ост
Или иначе – Тсямост –
Это означает, что попытка
форсировать события отбрасывает
назад

12.
Старик копается в котомке
Дитя трет слепые глаза
Ветер песком заносит ломким
Все –
Это означает, что все стоит на
своих ногах, а тебе дана
воля к перемещению

13.
Шумит пшеница золотая
Гудит над нею пролетая
Самолет –
Это означало, что великие примеры
вырастают из мелочи, но
овладевшей вечностью

14.
Крот лежит около своей норки
Мухи выстраиваются
геометрическими фигурами
Солнце раскаляет окружающий
воздух –
Это означает, что крот умер у
самого предела своих поползновений

15.
Травка зеленеет
Птичка в мавзолее
Лежит
И никто, никто не обращает на них
внимания –
Это означает, что завершился первый
круг, не предназначенный для
активного вмешательства

Анна Гостева

Признание женщины символом русской культуры вообще, в частности классической русской литературы, стало штампом. Впрочем, причина появления именно такого символа, равно как и его содержание, остается за рамками традиционной литературной критики. Между тем, каким образом создавался "идеальный" женский образ в литературе, что в него вкладывалось, какие ценности тем самым утверждались в общественном сознании, представляется небезынтересным. Для того, чтобы это выяснить, необходимо воспользоваться средствами социологического анализа. Для этого стоит обратиться ко времени рождения русской литературы – началу XIX в. Именно тогда начинают формироваться ее традиции и стереотипы.

Роль литературной критики здесь особая. Критика, как ни странно, но это, видимо, чисто российский парадокс, появляется в России раньше литературы и частично присваивает себе ее функции. Еще только формируются жанры, а критика уже указывает литератору, как и что описывать. Основным же критерием оценки становится соответствие идейной подоплеки литературного произведения неким жизненным реалиям. Поэтому социально-половые отношения стоит рассмотреть на материале как литературного произведения, так и литературной критики того времени.

В России, как и в Европе, женщина в литературе "творилась" мужчиной-автором, что обусловило взгляд на нее извне, со стороны. Именно такой взгляд лежит в основе маскулинного видения мира – отношение к женщине, не как к существу, себе подобному, а как к чужому, представителю непонятного, а иногда враждебного начала.

Женщины-авторы были немногочисленны и малоизвестны. Часто незаслуженно. Слава, например, такой яркой поэтессы, как Евдокия Растопчина, не вышла за пределы ее литературного салона. И хотя ее творчество не повторялось даже на фоне "золотого века" русской поэзии, оно не попало в поле зрения критиков-создателей литературных репутаций. Это происходило и с другими женщинами-авторами, как поэтами, так и прозаиками. Их немало печатали, например, в самом популярном журнале "Библиотека для чтения", но критики обходили эти произведения стороной.

Причина этому, думается, как легкое пренебрежение к женскому творчеству, так и известная тенденциозность русской критики. К примеру, произведения, не отвечающие философским и эстетическим воззрениям конкретного рецензента в лучшем случае подвергались разбору с пристрастием. В худшем – незамечанию вообще. Так произошло с поэзией Тютчева, незамеченной в свое время Белинским, одним из самых влиятельных создателей литературных репутаций.

Так, позже, Добролюбов, рецензируя стихи русских поэтесс, найдет в них некоторые эстетические красоты, но не найдет ничего общественно-значимого. Таким образом, литература на протяжении XIX столетия остается преимущественно мужским полем деятельности.
И не только литература. В России, как и в Европе, общественно-политическая жизнь – чисто мужское занятие, деятельность женщины ограничена семейным кругом. Странным образом, в литературе женщина, являющая носителем этической нормы, становится идейным центром произведения. Мужчина оказывается как бы в тени героини. Особенно ярко это проявлялось в тургеневских романах, таких как "Рудин" и "Дворянское гнездо". Героини готовы не только воспринять определенную систему ценностей, но и отстаивать ее перед лицом враждебного мира. Они последовательны в своих поступках. Герои же, неизменно пасуют перед препятствиями, способность на решительный поступок – это не про них. Критика, в лице Добролюбова, все ждала от Тургенева явление героя-мужчины, равного героине-женщине (статья "Когда же придет настоящий день?"). Безуспешно.

Но здесь возникает вопрос – что же это за система ценностей, которую защищает женщина? Если литературная героиня является носителем этической нормы, то само содержание этой нормы требует пояснений, поскольку оно не всегда оказывается однозначным.
Историю двойного стандарта в философии воспитания рассматривает Дж.Гримшоу в своей работе "Идея женской этики", анализируя "Эмиля" Руссо, она отмечает различия мужских и женских добродетелей. По мнению Руссо, если мужчине приличествует независимость и самостоятельность, то женщине – послушание, целомудрие и исполнение долга. Не менее важна для женщины ее репутация. "Для женщины еще далеко не достаточно совершить доброе дело, для нее не менее важно всеобщее о ней мнение, нежели ее действительное достоинство. Из этого вытекает, что к девушке следует применять совершенно иную систему воспитания, чем к юноше: людское мнение – это могила мужской добродетели и престол, на котором торжествует добродетель женщины". Этот "просвещенный" взгляд не только прекрасно укладывается в систему патриархальных ценностей, но и весьма живуч.

Уже в начале XX века А.Коллонтай, протестуя против традиционного изображения женщины в литературе, отталкивается от прежних традиционных добродетелей: "Веками в ней воспитываются добродетели, необходимые для исполнения роли любовницы, жены и матери – покорность, мягкость, отзывчивость, эмоциональность, умение приспособиться и уступить". Современная феминистская публицистика перечисляет все те же ценности, господствующие в "женской этике" уже нашего времени. Э.Новикова в статье "Женщины в политической жизни России" отмечает противоречия между ролью политического лидера, и традиционными женскими качествами: "Те черты личности, которые считаются необходимыми для лидера – самостоятельность, решительность, смелость более всего приходят в противоречие с теми, которые в соответствии со сложившимися стереотипами приписываются "истинной женщине" – мягкость, послушность, подчиненность". Словом, традиционная "женская этика", начиная с XVIII века, не претерпела особых изменений.

Однако в среде русского дворянства к началу XIX века начинают происходить существенные сдвиги. Дворянство постепенно становится интеллектуальной элитой нации, формируется дворянская интеллигенция, где женщина играет не последнюю роль. Постепенно по уровню образования женщины становятся вровень с мужчинами, а иногда интеллектуально превосходят их. Подобный феномен отражен в повести Александра Пушкина "Рославлев". Полину, главную героиню, девушку умную и независимую, возмущает манера знакомых мужчин говорить с ней только о пустяках. Это, по ее мнению, обличает в них лишь незнание женщин. Юрий Лотман отмечает, что если в XVIII веке читающая дворянка была редкостью, то уже к началу XIX века чтение становится одним из основных занятий дворянской девушки. Женщины также составляют основной круг читателей русских журналов. Лотман отмечает, что основным занятием дворянина была служба, и жесткая, чаще всего военная иерархия накладывала определенный отпечаток на психологию мужчины. Женщина же "была менее втянута в систему сословных иерархий" и это обстоятельство предоставляло ей большую свободу мнений и большую независимость.

Основным кругом чтения, а значит – фактором, формирующим мировоззрение женщины были английские и французские романы. И тут происходит смешение двух взглядов на назначение и способ самовыражения женщины. Тенденция, идущая из Европы – основное содержание жизни женщины – любовь, жизнь сердца, по Белинскому. Этот взгляд отражен в его статье об "Евгении Онегине". Вторая тенденция – это народная этика, которой в конце концов и остается верной героиня.

Различие моральных норм женщины высшего общества и крестьянки было в то время существенным. Так, в дворянском быту "падение" девушки до свадьбы равносильно гибели, адюльтер замужней дамы – явление практически легализованное. Крестьянская этика позволяла относительную свободу поведения девушки до свадьбы, но измену замужней женщины рассматривали как тягчайший грех.
В романе эти мнения переплетаются в истории главной героини – Татьяны. Различие поведенческих норм впервые проявляется в сцене разговора Татьяны с няней.

"И, полно, Таня! В эти лета
Мы не слыхали про любовь,
А то бы прогнала со света
Меня покойница свекровь."
– отвечает пожилая несвободная женщина юной дворянке. Слово "любовь" имеет разную семантическую окраску для Татьяны и няни. Героини говорят на разных языках.

Подобный лингвистический казус Пушкин специально, и как всегда изящно, отметил в своих записках: "Спрашивал я однажды у старой крестьянки, по страсти ли она вышла замуж?" "По страсти, – отвечала старуха, – я было заупрямилась, да староста грозился меня высечь". – Таковые страсти обыкновенны".
Понятие "любовь", "страсть" в народной среде иначе трактуются, любовь здесь не является смыслом жизни. В конечном итоге Татьяна остается верной именно "народной морали", она отказывается от любви во имя долга, заканчивая свой финальный монолог словами, стилистически близкими народной песне: "Но я другому отдана, Я буду век ему верна".

Любопытна дискуссия вокруг этого поступка. Заметим, что спор ведется не столько о литературной героине, сколько о том, как женщина должна поступить в подобной ситуации. Белинский расценивает финал как победу косного общественного мнения над незаурядной личностью. Но любопытно, что он требует от героини другого самопожертвования – разрыва с обществом ради любимого человека. То есть поступка, без преувеличения, героического: "Восторженные идеалисты, изучившие жизнь по повестям Марлинского, требуют от необыкновенной женщины презрения к общественному мнению. Это ложь: женщина не может презирать общественного мнения, но может им жертвовать скромно без фраз, без самохвальства, понимая всю великость своей жертвы, всю тяжесть проклятия, которую она берет на себя, повинуясь другому высшему закону – закону своей натуры, а ее натура – любовь и самоотвержение".
Позиция автора – менее романтическая. Другой вариант финала намечен в отрывке "На углу маленькой площади". Главная героиня, Зинаида, полюбив Володского, порывает с мужем и светом. В результате любимый быстро начинает ею тяготиться, изоляция от общества начинает в свою очередь тяготить ее. Послушав голоса сердца, презрев устои общества, женщина проигрывает. Отказываясь от любви, сохраняет достоинство, но счастливей при этом не становится. Ситуация тупиковая. Адъюльтер безнравственен, уход из семьи невозможен.

Дальнейшие литературоведческие изыскания, как маятник, качаются между двумя полюсами. Однако, при всем различии этих точек зрения, требование жертвы, самоотверженности является общим. Именно здесь закладываются основы "женской этики" в русской литературе. Главное – жизнь для других, семьи, любимого человека. Пореформенная эпоха прибавит сюда еще и общественное благо.
Идеи эмансипации проникают в Россию только в 40-х годах с романами Жорж Санд. Темы свободы любви и права на развод живо обсуждаются в русской критике. Отношение к этой проблеме западников и славянофилов подробно проанализировал Л.Поляков в статье "Женская эмансипация и теология пола в России XIX века".

Парадоксально, но перед западниками, Чаадаевым, декабристами проблема не стояла – женщины приравнивались к несовершеннолетним и лишались всех политических прав. Тогда как славянофилы, в частности Хомяков, проанализировав творчество Ж.Санд, разработали целую концепцию. Признавая движение эмансипации протестом против социальной несправедливости, Хомяков выводит отсюда тезис об общей "моральной слабости" западной цивилизации, где мужчина имеет право на развод, а женщина не имеет. Автор статьи замечает, что он отодвигает в сторону политический и экономический аспект проблемы и останавливается исключительно на моральном.

Хомяков опирается на "домостроевский" взгляд на семью, как на духовный симбиоз, преодолевающий мужское и женское начало на пути к спасению души. Правда, главой и "духовным отцом" здесь является муж, ведущий женщину к духовному очищению. Поэтому право разорвать узы брака разрушит семейную гармонию, породит конфликт полов и так как патриархальные традиции не защитят слабую женщину от агрессивного мужского начала, эмансипация в конечном итоге приведет к еще большему порабощению женщины. Тогда как в патриархальной семье женское и мужское начало гармонизируется, эгоистическая любовь превращается в высший тип любви как "самоотрицающего эгоизма". Ответа на этот своего рода концептуальный манифест не последовало. Однако уже сама постановка проблемы была явлением незаурядным, прорывом, выходом в новое время – 60-е годы.

Итак, именно в начале XIX века закладываются направления развития русской литературы. Заняты этим, в основном мужчины, авторы и критики. Женщина, за редким исключением, пока что не является субъектом литературного процесса. Доминирует традиционно-патриархальный взгляд на женские этические ценности, главной из которых является самоотверженность. Неблагополучие семейного вопроса только начинает ощущаться. Идеи эмансипации, в жоржсандовской трактовке, находят весьма специфическую оценку среди русских общественных деятелей. При этом женщина становится носителем высших этических ценностей. В дальнейшем писатели-прозаики, прежде всего Тургенев, сделают самоотверженную женщину истинно-национальным типом.

Аркадий Ровнер

"Всe есть вода" – сказал Фалес.
Если бросить в эту воду камень – пойдут круги. Что может быть (стать) этим камнем, взволновавшим воды жизни? И что есть круги, ставшие следствием такого события?

Существуют два совершенно различных взгляда на историю человечества. Первый – эволюционный, как на постепенное развитие событий, саморазвитие жизни от амебы к сознающему разуму – совершенно самостоятельное, совершающееся по непонятным законам. Второй взгляд – инволюционный, при котором событие теофанического прозрения (теофания – встреча с Богом, Богоявление человеку, человечеству) вносит духовный импульс в человеческую историю, постепенно трансформирующийся сначала в культ, затем в культуру и, наконец, в цивилизацию (распад культуры), все более расплавляя и разжижая изначальный сгусток (кристалл) божественного присутствия.

Каждый из нас наблюдал круги на воде, расходящиеся от брошенного камня. Можно смотреть на эпицентр, сердцевину этого явления, а можно и на изгиб волны, удаляющейся от эпицентра. Рассуждая о культуре и цивилизации, и представляя расходящиеся во все стороны света круги, несложно нарисовать рабочую модель, которая позволит упорядочить наши представления об интересующих нас понятиях.

Культура не существует сама по себе. У нее должны быть истоки, причины культуры. Такого рода причина, исток, брошенный в воду камень и есть – теофания. Интересно проследить последующее развитие событий в цепочке: теофания – культ – культура – цивилизация. Сама теофания – это встреча с Богом, Богоявленность. Мы можем убрать частицу "тео" и ввести вместо нее любой другой языковой компонент. И тогда это будет встреча с абсолютом, с четвертым измерением, с более высоким, чем человек, началом. Встреча и взаимодействие с формообразующим элементом. Встреча чуда, толчок, разрыв постепенности, прорыв к тайне – все это происходит в теофании, вернее, в теофанических взаимодействиях.

Приведу несколько иллюстраций того, что я понимаю под теофанией. Во время странствий по Аравийской пустыне, после исхода евреев из Египта, Моисей и его народ оказались у горы Синай. И Моисей забрался на гору. А затем спустился с горы. И был такой момент, когда Бог повелел собрать весь народ, который пришел с Моисеем. Люди окружили гору, и только священники-левиты смогли приблизиться к Моисею. А Моисей стоял выше всех, и гора содрогалась и сотрясалась. И были громы и молнии, и невероятные природные стихии. Но все иудеи стояли, трепеща, перед горой Синай, и Бог говорил с ними своим голосом. Это переживание и лежит в основе теофании. Это уникальное переживание истории человечества, когда Бог в каком-либо виде проявляет себя в человеческом мире.

Другим примером теофании является переживание встречи со спасителем Иисусом Христом. И это было действительно подлинным событием. Бог, который создал землю, небо, солнце и тысячи солнц. Бог, который является причиной этого мира, чего мы не можем понять и вместить в себя, сошел и смиренно воплотился в человеке, слабом человеке Иисусе. Вошел в его тело – божественный Принцип, Принцип, который движет звездами, сошел и воплотился в человеке. И этот Принцип стал человеком. И это невообразимо, это нельзя понять. Христианство вообще – невозможно и невообразимо. И поэтому оно так глубоко вошло в нас.

Все это примеры теофании. Примеры переживания, потрясающего всего человека. И оно передается ученикам, детям, прокатывается по истории, как катятся от брошенного камня волны в разные стороны.
Теофания – это камень, брошенный в воду, разрывающий поверхность воды, это события, которые разрывают историю, разрывают причинно-следственные связи. Это нечто живое, неповторимое, всегда вновь явленное. Это пульсирующий кристалл истории.
Когда такого рода событие остывает (через 2-3 поколения), когда апостолы умирают и когда ученики апостолов рассказывают о нем своим ученикам, у некоторых людей возникает желание воскресить, снова высечь слово "теофания", снова встретиться с Богом, снова, встретиться с Христом. И здесь возникает определенная ритуалистика, возникает культовая община, возникает культ как память теофании. Появляется культовый опыт, связанный с воскрешением очень, близкого по времени, очень эмоционально понятного переживания – теофании.
Теофания и теофаническая община – это начало теофанического цикла. Культ и культовая община – это впечатление сквозь время, это вспоминание о теофании.

В христианстве все воспринимается через Христа. Во всем есть Христос. Христос является людям, он приходит к ним, утешает их, дает им силы вынести испытания (искушения) и не развратиться под тяжестью успеха. Христос дает силу быть сосредоточенными на теофании, на страстях Господних.
Производное от культа есть культура. Это третья община. Культура уже подзабыла теофанию. Культура живет культовыми воспоминаниями, культовыми энергиями (памятью памяти теофании). Вся русская культура пронизана христианской энергией, христианской символикой, христианским смыслом. Россия до крещения была дикой раздробленной страной. Христианство явилось для России объединяющим культовым началом. Христианство вошло в Россию как фактор культовый, как фактор формообразующий.

Христианство оформило русский язык, христианство оформило английский язык, французский, итальянский... Христианство – это печать, отраженная в диких народах, это импульс развития этих народов.
Зададим себе вопрос: "Откуда берется культура?" Откуда взяты русские народные сказки? Откуда берутся мифы, так или иначе связанные с фактом встречи человека с Богом? Это всегда взаимодействие человека с тем, что он пытается узнать, понять, постичь и пережить.
Культура сама по себе непонятна без культа и теофании. Без них она оказывается подвешенной в воздухе, и говорить о культуре, не вкладывая в это слово конкретный смысл, можно бесконечно. Когда же мы рассматриваем культуру как производную от культа, а культ как производную от теофании, у нас появляется перспектива, объемное видение, и слово "культура" вырисовывается уже исходя из этого принципа масштабности. Вырисовывается в том прочтении, где она сама уже может быть источником того, что за ней следует.

Культура есть источник цивилизации. И если культура проявляет миф, то цивилизация проявляет науку. Цивилизация – это память памяти теофании, вернее сказать, уже ее отрицание, разрушение культуры и культурных ценностей.

Культовое начало отделяется от общества, церковь отделена от государства. Общество уже оторвалось от традиции, оторвалось от культа. Происходит полная диффузия культуры, атомизация человека, распад общества. У нас нет уже сакрального клея, мы не склеены, мы индивидуумы, и каждый из нас отстаивает право на частную жизнь. Плюрализм возведен во главу угла. Западный мир уже несколько столетий не имеет объединяющей идеи, идеи, которая бы соединяла разнородные потоки истории в одно целое. И в этой связи возникает ощущение, что цикл как будто бы закончился. И действительно, вся эта модель уже проработана. Единственное, что существует в такой период, в период цивилизации, и чего нет во 2-м и 3-м периодах, – это тоска по теофании, потребность в Богоявлении, в богооткровении, в каком-то особом принципе, наполняющем нашу пустоту духовную пустоту цивилизации.

Таким образом, идея теофании и следующий из нее методологический принцип рассмотрения истории человечества (теофания – культ – культура – цивилизация) позволяет выделить два ключевых момента, дающих возможность не только проанализировать этапы развития человечества, выступая исследователем чего-то отделенного от себя, но и самому включиться в живую ткань развития, примерить на себя реальную жизненную ситуацию в свете теофанического опыта. Первый принцип можно было бы назвать свойством сохранения теофанического качества. Дело в том, что сколь бы далеко ни расходились бы круги на водной глади истории от брошенного в нее камня-теофании и сколь слабыми ни были бы эти волны, в них всегда сохраняется изначальное сакральное знание, искра божественного присутствия, отблеск теофанического пламени. И пусть в культе оно слабее, чем в момент теофанической встречи, а в культуре едва заметно, именно оно питает эти формы человеческого развития. А цивилизация в своем отрицании и разрушении извечных ценностей самой своей попыткой отрицания снова утверждает наличие теофанического опыта. И именно на этом месте возникает новая теофания, новый духовный магнит, запускающий следующий цикл воплощения-инволюции божественного проявления. Второй принцип можно было бы назвать качеством объемности, многомерности исторической ситуации. Ведь сколь бы ярко выраженными ни были четыре этапа эволюции теофанического события, в любой момент времени и на любом этапе человеческой истории присутствуют и теофания, и культ, и культура, и цивилизация.

И неважно, в какой исторический момент и в какой форме происходит встреча человека с Богом, с сакральным (в другом или себе самом) – у горы Синай во времена Моисея, под деревом Бодхи в Древней Индии или в городе Самара конца 90-х – важен сам момент этой встречи, сама ее потенциальная возможность, которая, дана каждому человеку в каждый момент его жизни.

(публикуется в редакционной обработке по
стенограмме устного выступления)