Статьи

В своих наивных нападках на "постмодернистскую" литературу ревнители классической ясности и стихийной исповедальности имеют один, как будто бы, неопровержимый аргумент, презрительно и молчаливо гордо игнорируемый их эстетическими оппонентами. А именно – относитесь как угодно к этим свойствам, наслаждайтесь ими или страдайте от них – но сознательное и едва ли не азартное комбинирование, центонность, интеллектуализм, игра и провокация, стилистическая мимикрия и прочие признаки ненатуральности, сочинительства, "не природности" есть суть творческого метода "других" (не советских, не русских, а русскоязычных) литераторов. Причем, под эпитет "постмодернистская" попадает необъятное сонмище (какое веселое претенциозное слово!) пишущих (и в прошедшем, и в настоящем, и в будущем временах) от Владимира Набокова до Владимира Сорокина. В одном круге адского бомбоубежища томятся, кроме случайно названных, и никогда "вместе не служившие" Абрам Терц, Иосиф Бродский, Всеволод Некрасов, Виктор Кривулин, Елена Шварц, Саша Соколов, Юрий Милославский, Марк Харитонов и прочая, прочая, прочая… То есть все не Большие, не Нравственные, не Народные, не Государственные, не способные просто так в благородных и общеполезных целях пользоваться великим и могучим, данным нам раз и навсегда родным языком, а также универсальными и непререкаемыми заповедями первых христиан и последних строителей коммунизма. Все, пьющие не от неизбывной любви к бесконечным далям, березовым веникам и простой девочке Лиде… Москва и Петербург, Екатеринбург и Челябинск, Нью-Йорк и Иерусалим слились в едином демоническом угаре разрушения, гордыни и самокопания.

Смешно говорить, что вместо постмодернизма могло бы фигурировать любое другое услышанное от Курицына слово. Но что поделать – именно это произносится слишком часто, слишком убедительно и невероятно аппетитно. А то быть бы всем безобразникам концептуалистами, поставангардистами, метаметафористами, маньеристами, рококошниками, прерафаэлитами, короче – формалистами или еще кем-нибудь в подобном роде… Какая разница?.. В данном случае, никакой. Только вот мертвая зашоренная словесность, прикрывающаяся, как туземец, набедренной повязкой реализма, настойчиво и небезуспешно изображает (симулирует) из себя поборника естественности и человеческой непосредственности. Это становится как бы общим местом. Бутафорский борщ из предельной вторичности, ритуальности и этнографической орнаментальности почему-то позволяет якобы реалистам свидетельствовать, пусть и о скучной, пресной, навязчивой, но правде жизни. А ведь господа Беловы, Крупины, Личутины, Бородины, Приставкины, Поляковы, Ермаковы плохи не своими нынешними или прошлыми убеждениями (они у них часто диаметрально противоположны), а плохи как писатели, всегда были плохи, если не сказать фальшивы. Легенда о чудесной "деревенской прозе" и замечательной "тихой лирике" – жалкая иллюзия, мираж несчастного советского интеллигента, безуспешно ожидающего автобус нужного маршрута и жадно, до аберрации зрения вглядывающегося в асфальтовую безысходность…

Дело не в том, что "иная", "другая" (опять же "постмодернистская") литература умнее, остроумнее, разнообразнее, изысканнее, терпимее, лишена псевдогероизма и ханжества, открыта пространству и времени. Самые заразительные и обаятельные ее черты – это реальный прорыв в художественную и метафизическую подлинность, освобождение языковой и лирической энергии, эстетической и психологической полноценности. Честное слово, я люблю Набокова не за его, ставшие банальными и признанными, изощренность, филигранность, "шахматность" (я воспринимаю это как всего лишь неизбежный, неотменимый пароль, своего рода "отмычку" для Сезама). И в Джойсе, и в Борхесе, и в Набокове меня влекут мерцающая чистота, пульсирующая осязаемость переживания, тревожная нежность грусти и страсти, цветная вспышка жизни, воспоминания, счастливой секунды перед небытием… От прозрачного и почти наивного "Дара" до "Лолиты", "Бледного пламени" и "Истинной жизни Себастьяна Найта"…

И Бродский (первый среди равных), и Цветков, и Гандлевский гипнотизируют сознание единственной точностью абстрактного и биографического, универсального и нечаянного слова. Стереоскопический смех Рубинштейна – печальная и торжественная поэма нашего коммунального одиночества. Центонные мелодии Тимура Кибирова растворяют все, кроме непридуманных интонаций и детской непосредственности, хрупкого кристалла, празднично и застенчиво приемлющего мир. Бедный Всеволод Некрасов, блаженный Всеволод Некрасов. Контуженный на последней войне подданный Российской империи будет в бреду говорить его стихами, и по этим скупым словесным разрывам не составит труда воскресить уже несуществующую страну.
Будем сколько угодно прикидываться, господа. Без самоиронии и стеснительности, жестокости и безумия трудно не только забывать своих любимых, но и рассчитывать на безболезненную казнь. Последний реалист сегодня – Фридрих Горенштейн, автор легкой и сомнамбулической повести "Ступени", и тяжеловесного и сердитого до отвращения романа "Псалом", который, не отрываясь ни на секунду до самой последней страницы, страстно не хочется читать. Писатель этот столь педантичен и точен, прямолинеен и ангажирован собственным заблуждением, что, сам того не ведая, врезается на полном ходу в фантастическую Америку вместо расчисленной на карте и без него не скучающей Индии…

Современность требует размежевания, ухода в себя или, по меньшей мере, к своим. Отличия принципиальнее сходств. Петербург и Москву нельзя представить даже в самой хлесткой антиутопии двумя районами одного постурбанистического города. И не надо. Достаточно того, что есть литература, которая, нет, не возвращает, а воплощает, да нет, просто возникает независимо от нас и не для нас, но вместе с нами – и этим хотя бы немного похожа на преображение и бессмертие.

Книга закрыта. Что остается брошенному в подвалы подсознания некогда разумному существу, жителю уже не двадцатого и еще не двадцать первого века? Чувство языка, собственной (пусть и ненужной) уникальности и личного достоинства. Без вычурной позы, истерического отчаяния и дешевой надежды на светлое до рези в глазах будущее.

Сергей Лейбград

Подробнее об авторе

Театр – самое страшное, самое покойницкое из искусств XX века. Пожалуй, не любовь к традиционному театру, а всякий театр удивительно традиционен, вольно или невольно, сознательно или бессознательно объединяет очень разных прежде всего литераторов, создателей текстов, скрипторов и лириков.
Именно театр ассоциируется с определением "искусство (литература) до Освенцима". Именно под ним подразумевается все тошнотворное и фальшивое, жизнеподобное и психологическое, в смысле интриганское и бытовое, что сконцентрировалось в терминах "реализм", "критический реализм", "социалистический реализм", все манерное и правдивое до истерии, бесусловно-картонное, салонное и макияжное, что распирало изнутри турбекулезные души "декаданса", "симоволизма" и "романтизма"... Весь мучительный и постыдный пафос художества, его претензия на серьезность и значимость, откровенность и нравственную спазматичность, любовно-зубовный скрежет и высокую тоску.

В данном контексте ведь можно говорить и о предельной "реалистичности" авангардного театра, который доводит романсовую человечность сентиментально-психологического и социально-нравственного театров до идиотического предела. Агитация и пропаганда жестом и телом, голосом и сверканием глазных яблок, лишенная мифологической, биологической и ритуально-невменяемой природы отвратительна и показательна до мизантропии.
Театр как ничто другое изобличает нашу неестественность в стремлении заниматься чем-то публичным, сущностным и значимым.
Изображать собой неизображаемое в принципе, существующее по другим законам и уничтожаемое самим процессом сценического разыгрывания, общедоступной демонстрации высоты или низости некоего квазиобъективного опыта, симулируемого как действие, как жизнь в жизни – чтобы мы не говорили есть конструирование (чем более эмоциональное, тем более плачевное) банального, тривиального и все равно возвышенного обмана, подлога et cetera.

Театр жестокости, абсурда, обэриутский реальный театр, попадая в пространство профессионального академического или самодеятельного театра свистит и фукает совершенно также несвеже и райсобесовски, как и народный театр имени МХАТа периода классического социализма.
Удивительно, но искусство, решительнее всего выступившее против театральности как таковой и которое нельзя назвать точнее и определеннее, чем "концептуализм", оккупировало все ту же злополучную сценическую площадку. Под "концептуализмом" в данном контексте я разумею и конкретную поэзию, и Сатуновского, и Соковнина, и Вс.Некрасова, и собственно московских концептуалистов в лице Пригова и Рубинштейна, а также некоторых других литераторов, несколько иначе, но столь же отчетливо остраняющих языковое пространство и время (и, конечно, конечно, всем известных художников, акционеров и инсталляторов). Постмодернизм гораздо более амбивалентен, "подл", многослоен и демократичен, безграничен и многосмыслен (двусмыслен, трехсмыслен и т.д.). Концептуализм чище, жестче, беспощаднее и очевиднее...

Говоря об уничтожении театральности, я имею в виду синонимичность театральности и искусства вообще. Получается абракадабра: искусство убивает театральность как искусство, при этом овеществляясь, материализуясь все-таки в формах, канонах и общепринятом (и общеприятном) качестве искусственной реальности. И совершает свой крематорский или мавзолейный акт в значительной мере театральными же методами. И преуспевает в этом до поры до времени несравненно более успешно, чем так называемая документальная литература (кино, телевидение и т.п.), отличающаяся от вымышленной только кажущейся достоверностью, нетворимостью. Помните слова Сальвадора Дали: "Я отличаюсь от сумасшедшего только тем, что я не сумасшедший". Спасибо, за разъяснение, иначе как же мы могли бы это заметить?

Концептуализм великолепно доказал, что лирическое самовыражение, лирическое высказывание (не говоря уже о более глобальных романно-социальных дискурсах), все то, что мы воспринимали как личное, натуральное, естественное, экзистенциальное есть, в сущности, совершенно, абсолютно обратное вкладываемому в эти слова смыслу. То есть что-либо антилиричнее, антиличнее, античеловечнее лирической поэзии вряд ли на белом свете сыщешь. Впрочем, сыщешь и еще как. Свое высшее воплощение фальшивая чувствительность и озабоченность психологической жизнью и общественной истиной находят в театре, где всякий, даже очень тихий и цирковой пафос оборачиваются ходульностью и мертвостью. "Мертвость" какое-то глухое "лирическое" слово. Муляжностью, кукольностью, мумифицированностью...

Не случайно, что концептуалисты очень недоверчиво относятся к возможности переноса своих текстов на театральные подмостки. А вдруг с ними произойдет то же самое, что и с линейными лирическими произведениями, деформированными вдобавок еще и драматургическим прочтением... Однако сами они на всех уровнях своего художественного существования тотально театральны: в принципе, в форме, в структуре, в неразрывности процесса и восприятия, оценки и реакции, провокации и сознательного отбора, игры и разрушения. В центр выносится гедонистический интеллектуальный аспект действия, поступка, сюжета, маршрута, непроизношения через называние, интонирование и нейтрализацию языковой и поведенческой заданности. "Как я люблю то, что не люблю, но чем вместе с вами являюсь", – слышится мне в карточках Льва Рубинштейна, в его голосе и облике. Он не придуряется, не пародирует, не балансирует над пропастью, ничем не рискует. Он не импровизатор и не актер, не поэт и не культуролог, не персонаж и не индивидуум. Он сам себе театр. Он играет сам с собой, для себя, но в нашем присутствии. Играет потому, что живет, говорит на этом языке, помнит именно эти слова и через них осознает границы собственного "я". Дмитрий Александрович – существо значительно более злое и опасное. Тот утверждает тотальную силу искусства, ибо по Пригову – человек и есть искусство. И чем его творчество претенциознее, глупее, спонтаннее и красивше одновременно, тем оно и художественнее (все эпитеты в данном случае я хотел бы нагрузить максимально позитивным смыслом). Пригов, в отличие от правоверных постмодернистов, стирает не границы между жизнью и искусством, он стирает границы между хорошим искусством и плохим, убеждая нас, что всякое искусство плохо, и при этом демонстрируя почти (почему почти?) гениальные образцы бездарного квазилитературного, визуального и, конечно, жизнетеатрального творчества. Более изощренно того же эффекта добивается и Сорокин, но слишком глубоко и продуманно, а потому талантливо и вполне иерархично. Сорокин – писатель. Пригов – творец, тварь дрожащая, оказавшаяся куда мужественнее, сильнее и убедительнее сонма членов советских и антисоветских профессиональных художественных союзов имени Родиона Раскольникова.

Что делать теперь, сидучи в этой одомашненной концепуалистами бездне сознания? Прошло уже более десяти лет, но никакого принципиально иного и более актуального явления художественная практика так и не оформила (частные прорывы и заблуждения не в счет)...

Не потерявшим способности артикулировать свои впечатления читателям и режиссерам пора бы уже решительно окультурить концептуальный корпус, кажущийся не поддающимся педагогической дрессуре объективного, а не адекватного искусствоведения. Пришло время театрального освоения, деконструирования концептуальной поэтики, остановившей время и парализовавшей речь. Наступило время поставить памятник выдающемуся типу художественного бытования эпохи позднего идеологического террора...

Михаил Айзенберг, обладающей после Вс.Некрасова самым чутким слухом и контрастным зрением, нашел для себя такие закоулки, подвалы и чердаки сознания, которые так и не сумел освоить концептуализм и где традиционная лирическая поэтика, лишенная прожекторного освещения, сохранила пластическую обнаженность и содержательную подлинность.

Тимур Кибиров – автор голосовой. Он поет то, что более всего соответствует "духу музыки". Мертвый и социально-биографический язык идеально преображается в его творчестве в мещанский фольклор, в этнографическую сущность современного человека, в единственную непридуманную реальность еще не остывшего прошлого. Нечто подобное пытался сделать и Алексей Цветков, переводивший безжалостный сленг советской эпохи на латинский язык. Но слишком пристрастно и для художника непозволительно субъективно.

Дмитрий Воденников ищет способа текстуально декретировать окончательный эпистемологический разрыв. Для него эпоха от Державина (через Мандельштама, Заболоцкого, Оболдуева, Бродского, лианозовцев) до Рубинштейна, Айзенберга и Кибирова – одна эпоха. Одно время. И он уже присутствует после него, после всего этого великого скопа культурно-литературного языкового феномена или ноумена. Воденников – лирик-стилизатор, создающий предельное лирическое напряжение не в прямом высказывании (стилизаторское начало не позволяет этого сделать), а в интонационных смещениях и нарушениях классических правил силлабо-тоники, каковые так любил и, оказывается, продолжает любить русский стих. А мне все мерещится возможность нового лиризма, некривого слова, лишенного претензии и претендующего на серьезность. Неназванная реальность, оставляющая шансы на мое личное присутствие, мои личные симпатии и бескомпромиссные нетеатральные страсти, окружает провинциальную страну со всех сторон. Мандельштамовское безумие уже было. Мы выписаны из психбольницы. Какое слово произнести, чтобы тебя не вернули обратно?..

Сергей Лейбград

Подробнее об авторе

* * *
Массовая культура, разуверившись в своих публичных возможностях воздействовать на сознание, ведет себя как опытная интриганка и склочница. То есть шантажирует подсознание, и без того воспаленное и неуравновешенное...
Уже под утро мне приснился вампир. Модернист и неженка. С лицом ласкового извращенца. Очень похожий на Оскара Уайльда.
Он стоял надо мной и молчал. Все время молчал.
Как будто крови в рот набрал...

* * *
Пошлость. Пошлость. Пошлость. Пошлость. Пошлость. Пошлость. Больше никаких каналов на моем телевизоре нет. Начинаю мучать пульт дистанционного управления по второму кругу. Смотрю и содрогаюсь. Содрогаюсь и смотрю. Лицемер...

* * *
Разрешите, не дышите,
мимо вас сейчас сойти
с ума...

* * *
Боже ты мой. А мой ли ты Боже? Нет все-таки как нехорошо чувствовать (а точнее было бы сказать не чувствовать) такое глубокое, такое абсолютное безразличие к родственникам, женам и детям, папам и мамам, братьям и сестрам и вообще к людям...

* * *
От слов "честность", "искренность", "порядочность", "гениальность", "милосердие", "подлость", "родина", "поэзия" меня подташнивает. Значит, они еще не окончательно потеряли для меня свой смысл...

* * *
Я, я, я, я, я. Я? Я! Презираю, жалею. Вступаю в странные взаимоотношения. Требую соответствия. Ненавижу и люблю. Люблю и ненавижу. Прямо инцест какой-то...

* * *
Худосочный мальчик с розовой проплешиной на затылке. Иисусик. Млеющий от первого обнадеживающего взгляда. Ищущий подтверждения своего существования в нелепых газетах, журнальчиках и разговорах. Уверенный в том, что красивых женщин на свете не бывает. Красота вообще такая жалкая и неубедительная категория... А подлинность? А нелепое, реагирующее на малейший воздушный трепет тело, которое ничего кроме любви просто не знает?.. А способность создавать из слов какую-то преступную реальность, от которой становится страшно и больно прежде всего самому себе?!..
– Товарищ, а нельзя ли потише?
– Не знаю, я еще не пробовал...

* * *
Михаил Айзенберг любит радикальных и принципиально искренних поэтов. Всеволода Некрасова, Сергея Гандлевского... Он сегодня единственный критик-непрофессионал. То есть не карьерист. То есть любитель. Больной. Озабоченный. В самом высоком и бытовом смысле этих слов. Он дрожащей рукой стирает холодный пот со своего рельефного благородного лба. Ф-фу... Слава Богу, что концептуалисты уже сделали свое великое грязное дело. И освободили его от крайних, но необходимых поступков. Поступки не его дело, если совесть позволит. Его дело – переживание. Он переживает время, и потому всегда опережает его. Поэт Михаил Айзенберг бежит от любой художественной позы. И от нехудожественной тоже. От любой. Стыдно быть "серьезным" поэтом, стыдно быть авангардистом, стыдно быть концептуалистом, стыдно быть постмодернистом, стыдно писать верлибром, стыдно впадать в сентиментальность, стыдно быть культурным, все стыдно. Стыдно быть даже Всеволодом Некрасовым. Пожалуй, если уж писать, если уж нельзя не писать, то как-нибудь почти традиционно, почти архаически, тихонечко без эффектов и аффектов соскальзывая в ритмическую свободу, в песенно-джазовое пение одними губами, в минималистскую застенчивую немоту, раскачивающуюся на качелях ритма посредством одного лишь дыхания. А кто ты такой, чтобы быть? Чтобы присутствовать? Чтобы влиять?..
Вялость – вот она естественность. Бормотание как самоговорение. Событий нет, нет никаких событий. Слышите! Ничего со мною не станется! И это того не стоит. И то. Могло быть, да не было. Ничего я не хочу. Нет, хочу. Хочу не хотеть. Такая плотная, беспокойная, беспрерывная, предельно насыщенная и трудно передаваемая бессобытийность. Бессобытийность как одно непрерывное безжалостное событие. Отсюда прозрачность языка. Прозрачность отсутствия. Я не имею права. И неимение права – замучившая его проблема. Неимения права как Эдипов комплекс... И конформизм, конформизм. В смысле незлобивость и немстительность. Кто уж тут виноват? Я уж тут виноват. Да разве я обижу, если я не умею. Может и хочу, но не умею. Боюсь, а что? Боюсь! Так что живите, как знаете...
Каким-то образом уцелела только биография: Стертая, невыразительная, но – биографии. И язык – биография, и вещи, и растения, и страна, родина, держава – биография. Извините, что я вами говорю. Вами как словами. Словами как вами...
Но как блаженна эта сиротская безысходность, это смирение, что паче гордыни. Блаженнее только самоубийство. Но это уже снова поза... Хочется быть дураком. Приблизиться к языку и миру столь плотно, что останется сделать только шаг в открытое пространство. Так что бы уже не было времени и расстояния свернуть или придумать причину, чтобы ретироваться в обратном направлении. Увы. Воспитание не позволяет. Родительские гены. Вестибулярный аппарат. Зачем кривить душой. Она и так кривая. Самое глупое, что возможно – это вдруг запеть мещанский бесшабашно застенчивый романс с этакими фольклорно-старушечьими приговорками, а потом интеллигентно замолчать, поправить запотевшие очки и захихикать, смахивая слезы с морщинистых мешочков под глазами. Простите. Видимо, аллергия... "Я" все равно неизбежно. И тоска неизбежна. И болеть не переболеть. И не сделав ни одного парадного шага, не сказав ни одной многозначительной и полезной для пошлых мирских дел фразы, остаться поэтом. Взаправдошным лирическим поэтом. Потому что ни для чего и ни для кого, а проклятой человеческой природы ради...

* * *
Нет ничего хуже, чем жить в провинции. Особенно в России. Особенно в Самаре. Особенно, если ты – Сергей Лейбград.
Но и ничего лучше нет.

* * *
Душа гордиться своим бессмертием. До первого хулигана в подворотне...

* * *
Преподавать современную литературу. Честно преподавать современную литературу.
Антиспартанская утопия: оставляешь всех непригодных для нормальной жизни, всех здоровых – отсеиваешь...

* * *
Любители литературных и культурологических прогнозов заигрывают сами с собой. То они предрекают наступление эпохи Большого стиля, то в двести пятнадцатый раз хоронят искусство как личность. То загадочно улыбаясь и благовоспитанно отрыгивая в платок, артистически взволнованным тоном говорят о кризисе литературы, образования и культуры, о полной исчерпанности гуманистической энергии и смерти "смерти искусства", то есть постмодернизма – не оправдавшего надежд на социальное спасение профессионального слоя скрипторов и популяризаторов с каким ни каким, но классическим образованием. Ай-яй-яй. Границы не стерлись. Элитарный постмодернизм не стал массовой утехой. Но остался искусством. Авторским. Индивидуальным. Реальным. Приняв невероятно завышенную дозу снотворного, пациент выжил. Просидев полжизни перед компьютером, он остался человеком. Отрекшись от всего "слишком человеческого", он требует свободы слова, совести и элементарного порядка на дорогах. После Освенцима он снова научился говорить. И его снова не понимают.
Массовая культура. Как социалистическая культура. Капитуляция перед "НОВЫМ ВРЕМЕНЕМ" И "НОВОЙ РЕАЛЬНОСТЬЮ" слишком похожа на поведение "русских интеллигентов" кающихся перед пролетариатом. Ненужность конкретных людей (ненужность массам) выдается за ГЛОБАЛЬНУЮ СМЕНУ ВЕХ. НО МАССКУЛЬТ – ДРЯНЬ. ПОПРОБУЙТЕ НА ВКУС – ДРЯНЬ. (Я же вижу, что сочинитель и постановщик или авантюрист, или бездарь, и что мне до масс? – СЧИТАЮЩИХ ЕГО УМНИЦЕЙ И МАСТЕРОМ). ПРОТИВНО. ПОДЛОЖНО. БЕЗЪЯЗЫКО. И ВСЕ...
...Не тотальная "постфольклорная, демократическая и массовая", не "антигуманная здоровая мифология", не "самый Большой в мире стиль"... В искусство приходит НОВЫЙ ЛИРИЗМ. Свободный от пафоса. УЖЕ НИКОМУ НИ ДЛЯ ЧЕГО НЕ НУЖНЫЙ. НИЧЕГО НЕ ГАРАНТИРУЮЩИЙ АВТОРУ. ЕГО СВОБОДНЫЙ НЕИЗБЕЖНЫЙ ВЫБОР. Скомпрометированное СЛОВО скомпрометировано. Пространство освобождено ДЛЯ ПОСТЫДНОГО ЛИРИЧЕСКОГО САМОВЫРАЖЕНИЯ, БИОГРАФИЧЕСКОГО И БИОМЕТАФОРИЧЕСКОГО... СЕРЕБРЯНЫЙ ВЕК – ТЕАТРАЛЬНЫЙ, ФАЛЬШИВЫЙ И ПСЕВДОЛИРИЧЕСКИЙ ВЕК. ЕГО ПОДЛИННОЕ ЛИЦО – НАПУДРЕННОЕ ЛИЦО ЭМИГРАНТСКОЙ ПОЭЗИИ...
...Никуда ОТ ПЕРСПЕКТИВЫ СМЕРТИ И СОВЕСТИ НЕ ДЕТЬСЯ, ДАЖЕ ОБЪЯВЛЯЯ ЕЕ (перспективу) ФАКТОМ СЛУЧИВШИМСЯ. Да. Жестокое грустное разделение на массовое: ВНЕШНЕЕ, ПРИКЛАДНОЕ, РИТУАЛЬНОЕ И НА ТО, что называется художественным, личным, бескомпромиссным и ТРЕЗВЫМ. ЯЗЫКОМ ВРЕМЕНИ, а не временным языком... СЕЙЧАС САМОЕ ВРЕМЯ ДЛЯ ИСКУССТВА, ВСЕ РАВНО ПОМНЯЩЕГО – ЧТО БЫЛО ДО НЕГО... Быть проще самого себя, своего языка – НЕВОЗМОЖНО. Художник адекватен самому себе и миру, а не вкусам и требованиям комфортного существования (даже внутри себя самого)... НИКУДА НЕ ДЕНЕТСЯ (постмодернисткая) ЧУВСТВИТЕЛЬНОСТЬ. Не будет искусство и комфорт одним и тем же. КОМПЬЮТЕРЫ И К', НАПУГАВ ИСКУССТВО, ПОСЛЕ ПЕРВОГО ИМПУЛЬСА, УТВЕРДИВШИСЬ, УЙДУТ В ТЕХНОЛОГИЮ И ВСТАНУТ В ОДИН РЯД С УНИТАЗАМИ И КОНДИЦИОНЕРАМИ... Не пугает же нас обилие графоманов, почему же должны пугать типы с "кодаками", видеокамерами и компьютерами, ТВОРЯЩИЕ ЗАУРЯДНУЮ ВИРТУАЛЬНУЮ РЕАЛЬНОСТЬ...
...Искусство чувствительно к технологическим мутациям. Технологическим мутантам искусство неинтересно
……………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………….....................................................

* * *
Легкая, загоревшая, отдохнувшая женщина похожа на хорошо приготовленное блюдо.

* * *
ВМЕСТО ЭПИТАФИИ.
Триста тридцать семь человек читают газету "Цирк "Олимп".
Он жил не зря.