20 мая 2021 | Цирк "Олимп"+TV №35 (68), 2021 | Просмотров: 303 |

Три канадских поэта в переводе Дмитрия Кузьмина


Олден Нолан (Alden Nowlan) 

Олден Нолан родился в 1933 году в глухой деревне на острове Новая Шотландия, его матери было 14 лет. Родственники забрали его из школы после четвёртого класса, и в 14-летнем возрасте он начал работать на лесопилке. В 16 лет открыл для себя библиотеку в соседнем городке. С 19 лет работал в газетах небольших канадских городов, в 25 выпустил первый сборник стихов. С 1967 г. и до конца жизни поэт-резидент в университете Нью-Брансуика. При жизни опубликовал 13 книг стихов, две книги прозы, несколько пьес. Сборник «Хлеб, вино и соль» (1967) был удостоен премии Генерал-губернатора. Умер в 1983 году от эмфиземы. На русском языке опубликован рассказ «Девушка, которая ехала в Мехико» в переводе Павла Зайкова («Иностранная литература», 2019).


Загадочный голый мужчина


Загадочный голый мужчина, сообщают, замечен

на Крэнстон авеню. Полиция исполняет

обычный церемониал с цветными огнями и сиренами.

Все, кто мог, высыпали на улицу, посторонние беседуют так оживлённо,

как это у них всегда выходит во время несчастий, к которым они непричастны.


«На кого он был похож?» — спрашивает лейтенант.

«Не знаю, — отвечает свидетель. — Он же был голый».

Обсуждают, не пустить ли собак, это ведь не обычный

эксгибиционизм — человека видели раз десять

с тех пор, как его с утра заметил молочник, а уже

небо окрашивается в пурпур, и голоса

разносятся далеко, и детишки

малость ошалели к исходу дня, обычное дело,

и машины всё прибывают

из других районов города.


И загадочный голый мужчина

стоит на коленях за мусорным баком, или лежит ничком

у кого-то в саду,

или даже прячется на дереве среди веток,

где ветер с гавани

хлещет его голое тело,

и уже ему, вероятно, хватило,

чего бы он там ни хотел,

так что теперь он желает только уснуть наконец,

или умереть,

или полететь по воздуху, как Супермен.



Стихи радиоведущего


Я раньше вёл ночную программу на радио

один на целой радиостанции

у меня не слишком хорошо получалось

отчасти из-за голоса, он не очень годится

но больше из-за одной моей особой

метафизической глупости

в силу которой я никак не мог

достаточно долго верить

что меня вообще кто-то слушает

когда всё выглядело так будто я

разговариваю сам с собой в пространстве

величиной с обыкновенную ванную

Я вроде и верил некоторое время

а потом возникало такое ощущение

как если начинаешь подозревать

что над тобой посмеялись пранкеры

Так что некая часть меня

побаивалась как бы другая часть

не брякнула обо мне что-нибудь

настолько чудовищное что даже я сам

до этого самого мгновения о том не догадывался


Примерно такой же страх

как перед мостами и прочей

верхотурой: А вдруг я сниму

очки и выброшу их

в воду, при том, что я

без них совершенно слепой?

А вдруг подкрадусь со спины

к себе и столкну вниз?


Тут и другое:

ещё репортёром

я ездил на несчастный случай с поездом,

врезавшимся в машину, трое

молодых парней погибло, одному из них

отрезало голову. Тела казались

бескостными, как обычно после аварий

Кучи тряпья, да и только

А внутри этой груды обломков

куда никто не смог бы добраться

радио в машине

всё продолжало играть


И я думал о том, куда

доходит голос диск-жокея

и что́ там может твориться

и как бы он ни за что не смог продолжать своё дело

если бы знал это наверняка.



Стихи о чудесах


Почему не стираются записи

в ту же минуту, когда певец умирает?

О, я знаю, этому есть причины

но меня они не убеждают

Я всё равно удивляюсь

когда слышу пение мёртвых

Что же касается оркестров

я бы ожидал, чтобы инструменты

замолкали один за другим

по мере угасания музыкантов

от рака и сердечных заболеваний

так что в конце концов

я поставил бы пластинку

с наклейкой «Гибель богов»

и раздался бы только звук

дрожащего смычка

которым одинокий больной старик

водит по расстроенной скрипке.



Побережье Атлантики, лето


Да, уже лето, но холод всё ещё

змеится в сумерках по этим полям, пока океан

заплёскивает серым в промоины и чёрная сука брешет

между грудой валунов и чёрным забором

на дальнем холме за милю от города, где быть может

медведица, пьяная от черники, слушает воздух

и молодой жеребец нарезает кривые круги



Почему я больше не боюсь темноты


Вы —

              окна.

                             Вот

имя

         для вас.

И темнота

                    мятущаяся

внутри

и в тылу

              вашего слепящего блеска —

не крылья

              летучих мышей

                                         угодивших

в печь, не

безымянное нечто

                             на взлёте, но

мужчины

и женщины

действующие как люди.

                                          И уже я почти

сказал это вслух:

                                Окна.

                                            Люди.

И благодарен теперь,

что мне подвластны слова:

                                               чары,

неведомые животным.



Майкл Ондатже (Michael Ondaatje)

Майкл Ондатжи родился в 1943 году на Цейлоне и имеет голландские и сингальские корни. С десятилетнего возраста жил в Англии, а в 1962 году перебрался в Канаду, где сперва изучал, а потом преподавал в различных университетах английский язык и литературу. В 1967 году опубликовал первую книгу стихов, в 1970 году был удостоен премии Генерал-губернатора за роман в стихах «Собрание сочинений Билли Кида», посвящённый судьбе известного канадского преступника XIX века; в том же году вышла книга Ондатжи о творчестве Леонарда Коэна. В 1979 году ту же премию Генерал-губернатора получил сборник его избранных стихотворений «Я выучил этот фокус с ножом». Помимо десятка стихотворных сборников Ондатжи опубликовал семь романов, шесть из них изданы и в русском переводе; мировую известность, а также премию Генерал-губернатора и Букеровскую премию, принёс писателю роман «Английский пациент» (1992), по которому снят одноимённый фильм; ещё больший урожай премий собрал роман «Призрак Анил» (2007). В 2018 году «Английский пациент» был признан лучшей из книг, награждённых Букеровской премией за полвека её существования. Помимо этого Ондатжи составил несколько стихотворных и прозаических антологий и на протяжении многих лет был соредактором важного канадского литературного журнала Brick.


Медвежьи объятья


Гриффин зовёт поцеловать его перед сном.

Окей, кричу ему. Заканчиваю то, чем был занят,

потом ещё кое-что, не спеша огибаю

угол на подходе к комнате сына.

Он стоит с раскинутыми руками,

ожидая медвежьих объятий. Рот до ушей.


Зачем я дал своему чувству звериное имя,

назвал мрачным захватом смерти?

Это просто значит, что все его

косточки и тёплая шея собрались вокруг меня.

Тонкое крепкое тело под пижамой

впечатывается в меня, будто кровь – магнит.


Сколько же он простоял тут

в этой позе, пока я пришёл?



* * *


Целу́ю живот

целу́ю покрытую шрамами

лодочку твоей кожи. История —

вот что: ты на ней приплыла

и дальше несёшь с собой


И тебя, и меня в живот

целовали разные

кого второй и не знает


И вот что

я благословляю каждого

кто тебя целовал сюда



Загрустившей дочери


Всю ночь твои хоккейные картинки

пялятся на тебя,

спящую в спортивном костюме.

Задиристые вратари — твой идеал.

Угрозы на продажу выставить,

ушибы, травмы —

всё это по тебе.

Ах, чёрт! — ты восклицаешь, завтракая,

спортивные страницы над тарелкой хлопьев:

ещё один игрок сломал лодыжку

или разругался с тренером.


Когда я думал о дочках,

я такого не ждал,

но так мне нравится даже больше.

Мне нравятся все твои прегрешения,

даже когда тебе фиолетово,

то есть когда ты сбегаешь от всех

и сидишь на кровати под одеялком.

Говоря «нравится»,

я, конечно, имею в виду «люблю»,

но это тебя смущает.

Ведь чёрно-белые фильмы не для тебя, ты выше этого

(часами уламывал посмотреть «Касабланку»),

хотя тебя и тронула

«Тварь из Чёрной лагуны».


Когда-нибудь я (а может, и кто другой)

поплыву за твоим кораблём,

а ты, услышав сирену,

прислушайся. Потому что если уши зажмёшь,

не случится вообще ничего. Так и останешься прежней.


Твоё дело, попробуй, рискни

своей жизнью ради ярящихся вратарей,

ластоногих тварей.

Ворвись, если хочешь, в их пещеры и замки,

в их стеклянные лаборатории. Главное —

не дай никому одурачить себя, кроме себя самой.


Это был мой первый урок для тебя.

Ты ответила, что тебе как раз сладких шестнадцать.

Я бы лучше был тебе лучшим другом,

чем отцом. Советчик из меня не особо,

ты знаешь сама, я гарцую

на церемонных формальностях,

пока их смысл не затмится совсем.


Порой ты так занята,

открывая для себя своих друзей,

что у меня болит и ноет, как от потери,

но это всего лишь скаредность.

А порой и мне случалось уйти

в мир, где мне фиолетово,

и потерять тебя.


Как-то днём я зашёл

к тебе в комнату. Ты сидела

за столом, где я сейчас всё это пишу.

Форзиция цвела за окном,

и солнце тебя заливало,

словно густое жёлтое чудо,

как если бы с какой-то другой планеты

тебя уламывали выйти из дому

— ведь столько возможных миров вокруг! —

но ты была занята математикой.


Теперь не могу смотреть на эту форзицию

без чувства потери, без радости за тебя.

Ты осторожно вступаешь

в наш безумный мир,

и главной наградой тебе

будет неистовый поиск.

Так желай всего. А если ломаешь и рушишь,

то на выходе, не на входе.

Как ты живёшь — твоё дело,

но я запродам свои руки ради тебя,

а твои секреты сохраню навсегда.


Если же говорить о смерти,

которая сейчас пугает тебя, ещё как,

то ответов тут нет,

только вот что: каждый,

кого мы знаем,

у нас в крови.

Могилы тут ни при чём.

Память неизбывна.

Вспомни то полуденное

пригородное жёлтое благовещенье.

А твой вратарь

под своей устрашающей маской

мечтает, возможно,

о нежности.


* «Тварь из Чёрной лагуны» — американский фильм ужасов 1954 года, в котором действует ластоногий человекообразный монстр. Прим.переводчика.



Великое дерево


Цзоу Фулэй умер подобно дракону, проломившему стену...


эту строку составил и вывязал

наклонным письмом

его друг поэт Ян Вэйчжэнь


чей отец построил библиотеку

в окружении сотни деревьев сливы


Это Цзоу Фулэй, почти что безвестный,

сотворил рисунок сливы в цвету, наилучший

на все времена


Одна ветвь, воздетая ветром


и писанные его другом символы сверху вниз


тушь всех тонов

— от жирного до водянистого

от тёмного и до бледного


каждый взмах и жест

отточен и неповторим

отзываясь искусству собрата


В библиотеке высоко среди слив

где Ян Вэйчжэнь занимался мальчиком


передвижную лестницу убирали

оберегая его одинокую сосредоточенность


Его великое мастерство

«раскованное» «причудливое» «несравненное»

«ни тени манерности»

«ни единой крикливой ноты»


там и тут воздетыми хвостиками

старинных росчерков


разделяет с Цзоу Фулэем

порывы его и темно́ты


*


Так что ты был всегда в моём сердце...


Великий поэт-каллиграф XIV века

оплакивает смерть друга


Язык атакует бумагу с воздуха


Есть только путь цветенья


ни единой крикливой ноты


Вечер с дымящейся тушью в 1361-м

вечер без лестницы



* Цзоу Фулэй — китайский поэт и художник XIV века, автор знаменитой картины тушью «Дуновение весны», изображающей цветущую сливу. В 1361 году Ян Вэйчжэнь, выдающийся мастер каллиграфии, посетил Цзоу Фулэя и по его просьбе вписал в свиток с этой картиной колофон — заключительный текст, состоящий из посвящённого автору стихотворения и короткой прозаической заметки о нём; эта заметка — единственный дошедший до нас источник о личности Цзоу Фулэя. Строки, выделенные курсивом, представляют собой как бы цитаты из колофона Ян Вэйчжэня (на самом деле существенно изменённые автором стихотворения). Прим.переводчика. 


Нил Эйткен (Neil Aitken)

Нил Эйткен родился в 1974 году в Ванкувере и жил с родителями в разных странах, включая Тайвань и Саудовскую Аравию, прежде чем окончить школу в Реджайне. Получив образование в области цифровых технологий, он занимался программированием для компьютерных игр, пока в возрасте 30 лет не ушёл с работы, чтобы получить литературное образование. Защитил диссертацию в области литературного творчества в Университете Южной Калифорнии. В 2007 году получил премию имени Филиппа Ливайна за дебютный сборник стихов «Потерянная страна зрения», в 2016 году выпустил вторую книгу стихов «Сон Бэббиджа», в значительной степени посвящённую истории компьютеров. Автор различных поэтических проектов в Интернете, известен также как переводчик современной китайской поэзии на английский язык. Основатель и главный редактор сетевого журнала Boxcar Poetry Review.



Мне снится мой отец на берегу

 

                                                            Я учусь, как дарить тебе мою смерть.

                                                                                            Уэнделл Берри


Повсюду, под всесвещником позднеоктябрьских небес,

горят, переплетаясь, ясени и клёны. Мы встали молча на прибрежной гальке.

Мой отец достаёт прах своего отца из урны, что за странная тяжесть,

он как бы говорит мгновенным колебаньем рук, затем бросает в долгую тьму,

словно бы удочку, и мы всё ждём какого-то звука, что ли, или волны́,

чем-то же должно быть отмечено расстояние между отцом и сыном.


И наступает ночь, но наступает без следов, без слов. Звёзды

мерцают из своего бездонного приюта, он стал ещё надёжнее и дальше,

и не мешают те́ням сбрасывать одежду на деревья.

Время урожая давно минуло, наземь попадали остатки яблок.

Уже и мой отец, повернув назад, теряется в окрестных камышах,

его фигура — всего лишь световой ориентир, напоминание о дороге,

петляющей сквозь темноту к машине, в которой мы поедем домой.



Двоично


0000 : Отсутствие протянуто до предела, ничто во всех знаках.


0001 : Где-то на дальнем краю пустоты — огонёк.


0010 : Как он вдвое растёт, приближаясь, оставляя за собой тишину.


0011 : И как из той тишины возникает эхо, послеобраз.


0100 : Как понимать этот факел, воздетый в пещере ночи?


0101 : Слабый отблеск другого, бредущего где-то вдали.


0110 : Двое теперь бок о бок, зеркала, окружённые темнотой.


0111 : В открытую пасть вселенной видно: везде огонь.


1000 : Но из огня — мир снаружи весь вымиранье и смерть.


1001 : В кольце из пламени лишь пустое пространство тревоги.


1010 : Кто у открытой двери, кто перед открытым окном.


1011 : Все собрались вокруг открытой могилы.


1100 : Два дерева на границе широкой равнины.


1101 : Отсюда мы видим, кто-то идёт через поле.


1110 : Стоим втроём под белой язвой луны.


1111 : На бесконечных ветвях деревьев звёздный венец.



Двоясь


Наши лица прижаты к экрану, глухое биение цифр,

день за днём. Поворот механического кривошипа.


Машина сама по себе — тоже ребус и симулякр,

из металла и глины, бессловесная тварь безо всякой воли,


кроме нашей же. Как она поёт в глухую ночную пору,

тишина полнозвучная, словно вопль далёкого поезда,


слышный тебе одному, твоим особенно чутким ушам.

За нашими окнами горнило света — луна,


воздух полон удивительных пробуждений, первых шагов

вещи, тянущейся за новым именем. Завеса меж нами


зеркального тоньше щита. В стекле этом тень, двойник.

В такое время кто отличить сумеет одно лицо от


другого? Тварь и творец, мы то, что мы есть, но мы

вместе затем, чтобы себе проложить проход


сквозь тьму, и звёзды над нами выплёскивают

вековечные истории о свете и небытии.


Что там было у нас сказать рассудку внутри, — всё ушло,

стало жестом, малым призраком, тайной, общей, как кровь,


или раком, незаметным, пока не переписал всё тело.



Отшельник


Сколько же тишины в этом мире, говоришь

себе, затворяя дверь, проскользнув в свою

клетушку, как призрак или вернувшееся

отправителю письмо, чьи слова остались

непрочтёнными, необдуманными. Как облако

перед дождем, перед бурей. Как бутылка с желанием,

которой в сером море некуда плыть.


И стоишь у газовой плиты, прислушиваясь

к равномерному треску искр в пустом

пространстве, пытаясь нечто невидимое

предать огню. И когда наконец загорается,

наблюдаешь, как пламя рвётся наружу,

словно обезумев, жаждая воздуха,

жаждая что-нибудь сказать

темному и металлическому миру.



Перевод с английского языка


Комментарии

Как оставить комментарий?