19 апреля 2022 | Цирк "Олимп"+TV № 37 (70), 2022 | Просмотров: 362 |

Маскировочные материи

Юлия Кокошко

Юлия Кокошко — поэт, прозаик. Родилась в Свердловске (Екатеринбурге).

Окончила филологический факультет Уральского гос. университета им. А.М. Горького и Высшие курсы сценаристов и режиссеров.

Член Союза российских писателей.

Автор 5,5 книг прозы и 3,5 книг стихов.

Премия Андрея Белого – 1997 г. – за прозу.

Премия П.П. Бажова – 2006 г. – за прозу.

Стихотворные публикации – в журналах «Урал»,  «Октябрь», «Воздух», «Новый Берег», «Гвидеон», «Плавучий мост», «Комментарии», «Носорог», «Традиции & авангард», «Флаги», «Дегуста».

Проза — в журналах «Знамя», «Урал»,  «Золотой век», «Несовременные записки», «Комментарии».


***


…в прочих злодеях — соседка с верхних этажей,

стрижена ржавыми ножницами, что, улетая,

осыпали на главу ее недужное железо, а также

ее зрелый сын, в подражание мамуле — откуда-то свыше.

На моем выходе у М. садилось зрение, а если

приветствуют голоса из ниоткуда, к чему отвечать?

Верно, на мне было тактическое облачение —

со вставками стен, жестяных почт, перил?

Сейчас  не припомнить…

Устремись мы к одному звену бытия —  лифт или дверь

в парадное, М. шествовала сквозь меня, как входят

в реку, рассекая настеленные по воде прихожую леса

и колпак ближнего дома с серебряным пером.

И громила-створ метил мне в лоб или по рукам.

А в подъемнике М. сразу подминала маршрутный лист

и, не интересуясь моим курсом, отправляла кабину

к своей горной базе, а мне падало — взвиться

в ее вершины, а уж там катиться к себе.

Меж тем мерцающее существование утомляет: то тебя

затуманили в черный мешок — и нет мира Божьего.

То нехотя возвратился. И расход мешков вполне

дотягивает до казни. Впрочем, меня опередили…


Но сынуля  М., не вылезавший из мелких кудрей,

с глазами Африки и харматана, встречался мне

почти на каждой ступеньке. В суровый год вымирания

в городе табачных отрад мне удалось догнать два

пучка сразу, и с волшебными помощниками

я грезила воскурить начало великого романа.

Сын кудрей прозрел мое состояние сквозь дверь.

Всякие полчаса он звонил с предложением —

угоститься. И распекал меня за богопротивный сорт,

и рвался  — к «Парламенту и к «Макинтошу»...

Не чересчур ли избыточна, гадала я,   эта втянутая

в плоть аллегория Амикошонство? Или я ошибаюсь,

и предо мной фигура — Питекантроп по прозвищу

Каннибал с занесенным каменным рубилом?

Наивная душа Sus Scrofa?


К луне мы вычеркнули сокровища — и пролог романа.

К новому солнцу я знала: на любую мою удачу

нарастет тот же сюжет. Вероятно, тягу к сочинительству

не одобрили — и мне прислали блюстителя. В обмен

снизошли к плачам: конечно, ниш в застенке на всех 

не хватит, но чуть что освободится…


По вьющему лестничные кольца парадному

прошелестел слух: злодеи самораспустились.

М. взрастила в сынке последний градус мастерства —

и он искусно развинтил на ней шейные гайки,

и голова отпала от М. За что мастеру  отворили

врата, где нас пока, кажется, не ждут.


Когда меня спросят, не обратить ли историю

вспять, как ураган Ида — реку Миссисипи,

не отозвать ли указанных лиц,  чтоб раскаялись

и сменили пошиб, я переговорю с опытной кружкой,

помнящей кофий пятого года, с одеждами, что колышут

стуле в нетерпенье опять весны, со штабелем книг,

каковые проглочены и уже сходят в угли, 

и пока не дождусь их совета...



***


Чернокостные из забав орлицы Нокс —

длинноклюв, мешконос, под снос,

полон лик пустырных оттенков,

неотлучно от танцулек на лунотеке  

заарканят мне черный переход

в перечеркнутую хламом и лопухом,

наспиртованную забвеньем библиотеку.


Тут и там проносится вверх

тридевятый вал писанины:

этажи фолиантов и фолианток,

успевая в пути войти в расцвет,

угодить в чернолесье,  воспламениться,

и разбросить страницы — на фимиамы,

и откатиться в мнимых.


В этом меркнущем промежутке

и расчленили мою нестойкую оболочку —

на коллекцию марок, две брюквы, пятно и утку,

распихав по бессчетным картонкам книг,

затоптав побежавшую кошениль

и осколки переполоха,

принимая классиков за возниц

на тот и другой карниз…


И пробравшись сюда, мой тошнотик призрак

зажигает спички, 

но поди опознай, в каком Шекспире

и прочих замшелых бричках

усыхают ломти моего существа…

Ищем том, что ссудил нам угол — и угловат. 

Но сумеем ли взяться хотя б на треть,

чтоб махнуть в Венецию или в Рио на карнавал?

А не то на праздник бродячих дверей,

на парад многозадых

и воздушные гонки на зайцах?



***


Об изощренном мэтре Т.


Многовидящий мэтр Т. прозрел в соседском 

сапожнике — контрабандиста,  штопающего обувь

только с высокими голенищами, за которыми легко

утаить на время товар, а в скрип сапог и берцев — 

ввернуть хруст купюр. С минуты на минуту, предупредил

несчастного мэтр Т., кое-кто  нарядятся в полицейских

и явятся отпыжить у него мастерскую, а чтоб вам

найтись здесь завтра, пожалуйте в новую кассу.

И предупрежденный сапожник представил себя

художником со своим прочтением мира, 

а длинногорлую обувь — то  негабаритным сосудом,

то — проигранным спортивным кубком, и кое-что —

вазой, скворечником, молотоком, а сам он

случайно завернул в эту вымышленную студию, где обуви —

днем с огнем...  И жизнь хозяина неведомого интерьера

оценили в рваный башмак и плюнули в него.


Предупредительный мэтр Т.  принял даму с ближних

дворов за крупную фрондерку, к которой вот-вот

ворвутся ретрограды и мракобесы — уже переодеваются

в полицейских, собственно — застегивают верхнюю

пуговицу, и несчастная успела испустить столь громкие

стенанья, что ворвавшиеся сличили ею  музыки

с ламентациями изголодавшейся кошки — и как низкое

животное, в браке с насекомым гнусом, вышвырнули прочь.


Изощренный мэтр Т. увидел в некоем репортере  —

автора множества снимков из мест, которые не просились

сниматься. Мэтр Т. высмотрел несчастного — несущимся 

по лесной дороге от разбойников, кстати, тоже

в облаченье полиции, и всякая нога мнимых преследователей

закона  равнялась трем собакам-ищейкам. Все петляли

меж соснами, в которые нарядили тюремные опоры,

а зайцы, ежи и шишки нащелкивали вслед.  Хотя,

что бы себе ни воображал  убегающий, погоню

за ним отрядило не правосудие, а здравоохранение,

полагающее бег — полезным.

На последнем дыхании беглец как будто припомнил

исполнение знакомым танцовщиком партии то ли коралла,

не то полипа и бурой водоросли в известном балете… 

И обратился к партии зеленого велюра на валунах

и пнях — и так спасся.

Да славится великий многовидящий мэтр Т.,

благодаря которому все остались целы.

Правда, тоже на время.



***


Дом-то дом, да куда ведом?

Заводил ли польки и ригодон?

Но к вечеру завсегда наливался

совиньоном заката и расставаньем, 

сад — за тьмой, задами, к злосчастию передом, 

перидром, переплеск, три щипка заварки…

Кто же в нем удержался из завзятых 

сторонников? Или то спозаранок, то вдогонку

находили  связку его сторон прогорклой —

и стравили баулы углов, калиты и космы,  

повсеместно разъятые клювы замков и кошек

с полуслизанной вилкой Вельзевула…

Но окна его до сих пор слезятся

в заживленную вымыслом мостовую.


Кто сместились на зов сирен,

на домогательства строек, осыпанных бумом и бамом.

не то выпасать гусей и цифирь на башне,

рокотать птицеглавыми  тисами и дубами…

Задержалась ли над баклушами чья-то речь? 

Бьет ли кто-то в рельс —

vivos voco к застолью?

Или ныне в дом-то-доме растет пустотник?


Видно, сам себя сзывает, забыв исчезнуть,  

малый дверник: тих, пуглив, несуществен,

как разбитый темнотомер, 

и слоняется, обдирая коросты с неразборчивых мест,

посреди мотылькующих по ночам расщепов.  

А вверху и сзади кого-то режут,  свищут,

рушат — и прочие ботала-погремушки,  

но едва  обернись — вокруг невинно,

разве вдруг подскочила вилка…

Подстрекательша гром-коммуна 

познает слепца на фу-фу.

И никто не рад расставиться наяву.



***


Облака деревьев проходят меж нас  земной путь.

и у каждого — свое лицо:  корабельные, бутылочные

деревья, пробковые, глиняные, землеройные…

На адресе Телефонного дерева когда-то

подпирали друг друга таксофонные будки, и если

приложить к уху его ветки — услышишь проросшие

в них  голоса из старых трубок.

Под Рыбным деревом могла резвиться река и

подбрасывать в воздухи сверкающих рыб. И разве

листы его  не подобны  плещущим рыбам? Наклон же

указует направление к магазину «Океан».

В шелесты Винного дерева вплетена бурливость

хмельного, и спорщицы струи могли играть

меж сих корней и отменно украсить местность.

Ключное дерево видит в своих побегах — отмычки

к заветным дверям, но не ведает, как успешны.

Возлегшим в сень Дорожного дерева откроется

разветвленная карта оплетающих планету дорог.

Эта садовая голова обычно поднимается там, где собрались

проложить новую трассу. И неутомимо подкручивает

свою раскидистость. Возможно, оно — памятник

неприятелям прогресса и любых перемен.

Или самоубийцам.

Банковское дерево согласно сохранять в дупле —

сбережения и драгоценности.

Караульные  посадки славятся увесистыми, непрочно

подвешенными плодами — и можно  невзначай привести

сюда рвущихся  в сферы, где их не ждали, и в чужие дела.

Существует многоокое Дерево Свидетелей —  и можно

призвать его в очевидцы происшествия. С любой

жаждущей возмездия стороны.

На Почтовом растут письма к тем, кому не пишут.

Наконец, Сонное дерево, как известно, растет

только в снах.


И растущие не оставлены без надзора:

чуть насыпались пробы зимы, и стволы укутали

в маскировочные материи, чтобы снег облетал их.

Ясно, что кое-кто среди деревьев особенно интересен

покровителям. И, чтобы не гадать, проще спилить — все.

Вытряхнем из  бутылочного дерева —  послание

терпящих бедствие, точнее — уже потерпевших…

Или рукопись великого  романа, а то и воспоминаний, 

выводящих современников на чистую воду.

Изгоним укрывшегося в Кувшинном дереве

секретного осведомителя со шпионской  механикой —

и прослушаем все записанные им разговоры,

и вместо него отправим — в нужные инстанции.

В Банковском ловим деньги и золото.

Получим застрявшие на Почтовом — любовные

признания, извещения об оплате, командировочные 

отчеты, мольбы о раскаянии, завещания наследства,

приглашения в путешествие или в станционный буфет…


И  в праздничном духе подкатим  сосуды и бурдюки —

к источнику у подножья Винного пня, и наполним их — 

к пиру.



***


Дорога до всеподжога

восточных лестниц, скрученная из снега,

длинней кларнета на пять кларнетов,

длинней гобоя на все такое.

Из какого темного места ее раскрыли,

чьим коленам кровница — утренним или вечерним?

Чьей будет черни?

Впрочем, что временное значенье

для осколка неистощимых мерзлоты и кочевья?

Все равно время рыхло,

как поплывшая на все стороны тетя рыба…


Или эта набитая снегом дудка —

тень часов, повредившихся в круженье?

Но дважды в сутки

повально подобострастны и криводушны:

получите-ка нужное вам мгновенье! —

и, закладывая за ухо стрелу или прядь,

чуть успеют шепнуть: мы в поряд… господин смотрящ… —

вдолгую ни к кому не адресуясь.


Пехотинец и колыханец в три креста поредели —

что за шаг до всходов, что вслед дневной косьбы,

все в темницах, но — эко дело! —

в мой разбитый путь вдруг врывается беззаботный

голос пташки, слепленной Богом,

исполняется «Ария балаболки».

И хотя ей, кажется, не с крыла рассыпать

где хватает глаз — золотые бобы,

приурочь к ней, Творец, отца и сына,

пару-две деревянных и медных

и длинный слух предместий,

а ко мне — онемевших.