12 Июнь 2013 | "Цирк "Олимп"+TV №8 (41), 2013 | Просмотров: 1459 |

ЛЮБОВЬ ПРОСТРАНСТВА

Николай Байтов

Подробнее об авторе

 

1

 

Бабушка повела меня на день рождения к Оле Поповой, моей однокласснице. Я учился в IA, в школе 103-й, которая находилась на Молчановке. Оля Попова жила во флигеле, во дворе нашего дома 26, в Трубниковском переулке. Чуть подальше по переулку жила Маша Самбикина, её подружка. Они ходили из школы вместе, и я с ними. Собственно говоря, мне нравилась Маша Самбикина. Даже очень нравилась. А Оля Попова была некрасивая: рослая и угловатая, кажется, немного сутулая, с неуклюжим ранцем на спине. Я думаю, что этих девочек, так же, как и меня, встречали из школы и отводили домой какие-нибудь бабушки. Во всяком случае, в первые месяцы ученья. Таким образом, наверное, моя бабушка и познакомилась с бабушкой Оли Поповой и, спустя некоторое время, я был приглашён на день рождения. Я отправился туда с интересом, ибо, конечно, была приглашена туда и Маша Самбикина, моя возлюбленная. Это был первый мой выход, так сказать, в «чужую область жизни». До этого я знал только наши домашние праздники и наших гостей…

Семью Оли Поповой моя бабушка, по-видимому, считала «интеллигентной». У Оли была ещё младшая сестра, кажется. Других детей, кроме неё и Маши Самбикиной, вспомнить не могу. И во что мы играли, тоже теперь не знаю. Но только в какой-то момент праздника взрослые потребовали, чтобы дети декламировали стихи. И вот – первая выступает сама Оля Попова. Её чтение хорошо отрепетировано. Оля читает звонким, радостным голосом:

 

Наша книга детская,

детская, советская,

добрая и честная,

верный друг ребят.

Книгу всем понятную,

умную, занятную

мальчики и девочки

все читать хотят.

 

Эти строки – единственное впечатление от того вечера, чётко сохранившееся во мне. Отчётливость воспоминания потрясает: я слышу Олин голос – он звенит, по отдельности (как это водится у детей) акцентируя каждый эпитет: «умную», «занятную»… Во мне что-то приоткрылось в этот момент: с удивлением я ощутил какую-то смутную судьбу. Словно бы моё отдалённое будущее мельком глянуло на меня, и какая-то глупая, невозможная, раздражающая загадка пролетела передо мной в этом взгляде…

- Как могут мальчики и девочки хотеть читать книгу, если они её ещё не читали и не знают, что в ней написано? Если они не читали, откуда они могут знать, что вот эта, например, книга «всем понятная, умная, занятная», а вон та, другая – никому не понятная, глупая и скучная (или, скажем, всем понятная, занятная, но глупая… или: кое-кому понятная, умная, но скучная)?…

Очевидно, хотеть читать книгу вообще нельзя. Можно только хотеть перечитывать (1). О книге же, которую видишь впервые, можно лишь любопытствовать, интересоваться – что и как в ней написано (например, если это новая книга автора, читанного раньше). Или слушать о ней критические отзывы и – верить им или не верить… Но каким должен быть критический отзыв о книге, чтобы мальчики и девочки захотели её прочесть? – Например, таким: «Дорогие мальчики и девочки! Очень рекомендую вам прочесть эту книгу, потому что она добрая, честная, умная, занятная и всем понятная. Кроме того, она – ваш верный друг». – Но он не может быть таким: «Дорогие мальчики и девочки! Прочтите эту книгу, потому что она такова, что её хотят читать все мальчики и девочки!» – Потому что это не критический отзыв. Это ложное речение, содержащее ложь в самой своей конструкции, где намеренно, жульнически наложены друг на друга, совмещены два независимые компонента: модальный и фактоконстатирующий. (т.е. они должны быть независимыми)… Здесь употреблён квантор общности – «все». А всем известно, что его некорректное или даже просто неосторожное употребление может привести к… Но оставим: об этом уже тысячу раз говорено и писано на все лады. Лучше обсудим вот что. –

Допустим, я написал книгу. Допустим, я ею доволен и считаю её умной, занятной и обладающей ещё рядом других достоинств. Как мне сделать так, чтобы кто-нибудь захотел эту книгу прочесть? Я не говорю - чтобы все захотели, но хоть кто-то. Как сделать? Позже, когда я стану постарше, мне скажут: «надо жить без самозванства, и, если ты так будешь жить, ты в конце концов привлечёшь к себе любовь пространства». – Это очень странная рекомендация. Непонятно, как её выполнять. «Любовь пространства» – очень расплывчатое, зыбкое ощущение. Временами кажется, что она есть – и вдруг её нет, а может её и не было, а только казалось… Как бы там ни было, когда ты последовательно начинаешь выполнять это условие: «жить без самозванства», - ты постепенно приходишь к выводу, что это условие, может быть, и необходимое, но отнюдь не достаточное для того, чтобы привлечь «любовь пространства»: кроме него нужно ещё что-то. С годами я нащупал ещё два условия. Первое: нужно «быть как все» (в каком-то смысле). Второе: нужно «не быть как все» (в каком-то смысле). Комбинация этих условий противоречива, непонятна и, собственно говоря, всю мою жизнь это есть субстанция моего невроза (2). Ясны только крайние значения. – Например, если ты будешь просто «как все» и не будешь «не как все» ни в каком смысле, любовь пространства не сможет тебя найти: ведь не может же она обращаться на «всех» (т.е. она не будет знать, кого ей искать). Если же, напротив, ты будешь только «не как все» и не будешь «как все» ни в каком смысле, то любовь пространства тоже тебя не найдёт, - а вот почему – это вопрос посложнее. По-видимому, потому, что она не будет знать, где тебя искать…

 

--------------------------------------

(1) Но перечитывать любят не все. Это зависит от темперамента. Есть люди, которые всю жизнь читают какой-нибудь десяток любимых книг. А есть такие, которых нипочём не заставишь читать что-то второй раз, - им это скучно. Возможно, стихотворение объясняется просто той – действительно советской – ситуацией, в которой оно было написано. Ведь тогда книг было очень мало, и людям – хочешь-не хочешь - приходилось читать одно и то же по нескольку раз… А у детей и того меньше. Что у нас было? – Маршак, Чуковский, дядя Стёпа, Буратино, Незнайка - всё это было зачитано до дыр. Позже, в начале 60-х, появились «Винни-Пух» и «Волшебник Изумрудного города». Так «Винни-Пуха» мы перечитывали столько, что я до сих пор помню наизусть целые главы…

 

(2) Вот интересно: похоже, это есть субстанция невроза также и всего современного искусства – и для «визуальной», так сказать, его части (т.е. для того, что зовётся «contemporary art») это ещё в большей мере справедливо, чем для литературы… А ещё можно назвать это «неврозом моды»…

 

2

 

Две задачи – «быть как все» и «быть не как все» - неравноценны, неравносложны, и я думаю, что они разными людьми ставятся по-разному. Для меня первая задача стояла довольно остро – в промежутке от семилетнего до тридцатилетнего возраста. Определённо, я чувствовал какое-то сильное своё отклонение от «всех». И о второй задаче я мог, стало быть, не заботиться, - и не забочусь о ней до сих пор.

Ясно, что для того, чтобы «быть как все», надо, прежде всего, быть общительным (т.е. «не уклоняться», «участвовать»). Мои первые попытки в этом направлении были настолько неуклюжи и приводили меня к результатам настолько странным, что они тоже мне глубоко запомнились, точнее – вырезались во мне, как глубокие рубцы.

Тоже в первые месяцы моего хождения в IА, в 103-ю школу, - но тогда я уже возвращался домой без бабушки, - несколько мальчиков из нашего класса стали после школы травить одного какого-то мальчика. Почему – не помню. Предлог мог быть самый случайный. (Обычное обвинение в подобном случае – «ябеда»). И я присоединился к гонителям. Не потому чтобы я что-нибудь понимал или чувствовал отвращение к этому мальчику, а просто я подумал, что мне следует действовать со «всеми» заодно. Как мы его травили, я не помню. Вряд ли мы бросали в него камни. Скорей всего, мы просто бежали за ним, дразнили, может быть, толкали или били мешочками для тапочек. Так мы делали в течение двух или трёх дней по дороге из школы, а потом на нас набросились две женщины – вероятно, мать мальчика и какая-то её знакомая, - которые нас подкараулили за этим занятием. И вот тут я обнаружил, что я совсем не такой, как все, - потому что «все» мгновенно разбежались и остался я один, которого эти женщины и схватили. Я был в полной растерянности. «Где ты живёшь?» – спросили меня грозные женщины. Я сказал. И они потащили меня ко мне домой и вручили меня (громко рыдающего) моей бабушке вместе с развёрнутым ужасным обвинением. Я находился в таком крайнем отчаянии, что совершенно не помню, как бабушка сочла нужным меня наказать и что при этом внушала. Бабушка была умная и много повидавшая на своём веку (в молодости она работала в колонии для одичавших детей). Наверное, её наказание тут было формальным и мягким, поскольку было очевидно, что я и так довольно наказан.

Второй памятный инцидент случился через год, когда я ходил в 91-ю школу, в конце улицы Воровского. Наша 103-я стала «с ремесленным уклоном», и меня во второй класс перевели в 91-ю, которая уже тогда считалась какой-то «экспериментальной». Кроме обычных уроков, я там занимался ещё в кружке бальных танцев. Это происходило в актовом зале. Вдоль стен на стульях сидели кое-какие взрослые, а в центре – парами – танцевали дети под аккомпанемент рояля. Дети не все приходили со взрослыми. Я, например, приходил один, хоть занятия и были по вечерам, - зимой - уже в темноте, и школа далековато была по тем меркам… В середине урока учительница давала нам отдых минут на десять, но никто не отдыхал, наоборот, все принимались носиться по залу, гоняться друг за другом с криками и хохотом, бороться и колотить кого-то. Ну, кое-кто из девочек присаживался рядом со взрослыми, а из мальчиков сидел только я один. Я смотрел на проносящиеся мимо меня фигуры с завистью: как им всем весело! а я почему-то сижу… Почему я не могу участвовать в этом весёлом буйстве? Ведь я очень хочу участвовать! Что-то такое мне нужно сделать, чтобы тоже включиться в это… И вот, когда мимо меня пробегал один полузнакомый мне мальчик, я выставил на его пути ногу. В следующий момент произошло нечто кошмарное: мальчик пролетел несколько метров вперёд и грохнулся о бальный паркет с такой силой, что я сам чуть не потерял сознания от ужаса. Мальчик истошно завопил. К нему подбежало несколько женщин. Другие кинулись ко мне, окружили меня. – «Что ты наделал! Как ты мог? Ведь ты же нарочно выставил ногу! Зачем? Отвечай! Он тебя чем-нибудь обидел?» – «Нет, ничем…» – лепетал я еле-еле. – «Как же так? Зачем же ты выставил ногу? Что он тебе сделал?» – продолжали они допытываться. Но объяснить им то, что я пытаюсь объяснить теперь, я не мог, конечно. Да и странно было бы объяснять такое. Они бы не поняли – я это знал. И снова я разразился судорожными, безутешными рыданиями…

Для некоторого равновесия мне пришлось потом исполнить роль и страдательную. Правда, это было уже в четвёртом классе или в пятом, - мы жили в Черёмушках. Со мной учился мальчик Алёша Хозяинов. Мы с ним дружили, хоть и не слишком тесно. Во всяком случае, симпатизировали друг другу. Обменивались марками… И вот этот Алёша Хозяинов однажды на перемене нанёс мне страшный удар по лицу – ни с того ни с сего. Причём, я стоял к нему спиной, и он, кажется, стоял спиной, но вдруг быстро развернулся и сзади, из-за моего плеча, мне заехал – я не помню, кулаком или раскрытой ладонью – так сильно, что у меня перехватило дыхание. Но в следующую секунду он уже, перепугавшись, схватил меня в объятия и стал быстро, почти бессвязно надо мной причитать: «Ой, прости, прости меня! Ой, Коля, я не хотел, прости, прости меня!…». – И по всему этому я вдруг ясно понял, почувствовал – глубокое совпадение моё с ним: у него, оказывается, те же самые – или очень похожие – тайные проблемы, что и у меня! Он действительно не желал мне зла. Но в этой ситуации я нужен был ему для некоего эксперимента. Ну что ж, если б он знал, как это мне понятно, он бы так не убивался сейчас своей подлостью. Однако о таких вещах мы не умели изъясняться друг с другом.

 

3

 

Меня очень долго учили играть на пианино. Я учился покорно, но без энтузиазма, и всё это оставило во мне след как длинная, непонятно кому нужная тягота… А вот то, что в первом и во втором классе меня учили ещё и танцам, - это совершенно никакого следа не оставило, и об этом я вспоминаю лишь изредка, от случая к случаю, - каждый раз с удивлением.

Вот и сейчас – мне нужно вспомнить мои хореографические занятия в первом классе, и я оказываюсь в недоумении перед каким-то смутным образом музыкальной школы на Молчановке, который вдруг всплывает и предлагает себя. Была там эта школа или нет? Кажется, была. Кажется, она относилась к Гнесинскому училищу. Меня хотели отдать туда в фортепьянный класс, и даже было какое-то прослушивание, но меня не взяли – сказали, что все места заняты. Вместо этого предложили зачислить на виолончель, потому что у меня оказались подходящие для этого пальцы: длинные и тонкие. Взрослые посоветовались и оставили меня заниматься дома с учительницей.

Однако бабушка водила меня в ту школу на танцы. И вот почему я взялся сейчас об этом писать, - потому что вспомнил девочку Катю Серову. Из всех детей, учившихся танцам, я помню только её и поэтому предполагаю, что меня поставили с ней в пару (хотя чёткое воспоминание отсутствует). Разумеется, моя бабушка сразу же познакомилась с её бабушкой. И вот мы идём к ним домой, в гости. Наверное, мы зашли как-то после занятий, - они жили совсем рядом с музыкальной школой. Катя была правнучкой художника Серова, и дома у них висело много картин. Каких – не знаю: я ничего не помню, не видел, я смотрел только на «Похищение Европы». Как будто (мне теперь представляется) в комнате полумрак – может быть, настольная лампочка где-то горит, - и только Бык и сидящая на его спине Европа (осторожно опустившая взгляд в белую пену, бурлящую около её поджатых босых ног ярко освещены (3). Такого потрясения от картины я не испытывал ни до, ни после, - наверное, во всю жизнь. Мне кажется, она была громадной – во всю стену (над каким-то, вроде бы, диваном). Позже, когда в «Третьяковке» я увидел другой вариант, он разочаровал меня своими довольно скромными размерами… Картина в доме у Кати Серовой открыла мне нечто новое и удивительное, передала какую-то очень важную информацию, относящуюся – как я теперь думаю – к Эросу.

Нельзя сказать, чтобы Эрос до семи лет мне был незнаком. Напротив, мне кажется, что я его ощущал прямо с первых младенческих впечатлений. Как только очнулось сознание, так сразу при нём был уже готовый Эрос – в виде тайного, волнующего влечения к некоторым предметам. Причём, волнение и тайна были неразрывны, как два полюса магнита. Обнаружение волнения казалось недопустимым, постыдным, но тайна была не поэтому, она была раньше. И – симметрично – волнение было не от возможного обнаружения тайны, а пребывало с ней тоже раньше, на более глубоком уровне.

Читали нам, например, «Золотой ключик», и меня влекли к себе лиса Алиса и кот Базилио. Почему-то это было связано с тем, что они – разбойники. Я чувствовал, что это очень важно. Но, ошибочно рационализируя, я полагал, что стыжусь обнаружить своё влечение к ним просто потому, что они – отрицательные герои. Меня возбуждала именно их порочность. Особенно – Алисы. Она представлялась главной, доминирующей в их банде. И мне страстно хотелось отождествиться с этой женской порочностью. У нас была кукла лисы, надевавшаяся на руку. Не в силах ничего с собой поделать, превозмогая стыд, на виду у взрослых, я брал эту куклу и изображал Алису – становился ею, а брата заставлял разыгрывать со мной кота Базилио. Он тоже что-то надевал на руку. Куклы кота у нас не было, но это уже не важно, кота можно было сделать из любой тряпки, - во всяком случае, это меня не волновало, а вот лиса на моей руке волновала – очень (4). Потом нам прочли сказку о Снежной Королеве, и мы стали играть в Кая и Маленькую Разбойницу. Понятно, что Маленькой Разбойницей был я, а Алёше отводил роль Кая… И наконец, дедушке кто-то подарил огромный том, посвящённый двухсот(?)летию Большого театра. С замиранием сердца я рассматривал фотографии балерин в различных позах. Больше всего меня потряс «Бахчисарайский фонтан». Я потребовал у взрослых, чтобы мне рассказали сюжет, и они кое-как объяснили, что там происходит, - даже припомнили цитаты из Пушкина:

 

Марии ль чистая душа

Или [какая-то ( - папа забыл)] Зарема

Носилась, ревностью дыша,

По усыплённому гарему…

 

После этого я, конечно, стал Заремой, а Алёше предложил быть Марией, и мы воспроизводили позу, как на фотографии в книге, где Мария лежит, а Зарема склоняется над ней с занесённым кинжалом (5). Теперь мне кажется, что мы всё-таки старались играть в эти игры, когда взрослых не было в комнате. Стыдились. Однако же хорошо помню, что я понимал – даже с некоторым удивлением, - что взрослые не понимают до конца моих ощущений, моего глубинного тайного трепета – и как будто даже не могут понять, смотрят на это по-своему: очень поверхностно, рассеянно, легкомысленно-снисходительно. Поэтому я видел себя со стороны в относительной безопасности: моя тайна никак, вроде бы, не могла быть раскрыта, если только я сам не выкажу излишнего стыда. Проблема была в том, что стыд всё равно присутствовал, я старался его скрыть, но не мог – и чувствовал себя обречённым всё более и более выдавать свою тайну.

Всё это кончилось разом, когда я увидел в квартире Кати Серовой картину «Похищение Европы». Я смотрел на неё – и знакомое волнение и тайна были, а стыда никакого не было уже во мне. В этот момент мой Эрос стал взрослым, и я «услышал будущего зов».

Мне было семь лет. Я учился в IА классе 103-й школы. А до «любви пространства» было ещё очень далеко…

 

----------------------------------

(3)

…ах, этот блеск

плюс

плеск

близкой волны…

 

И потом ещё такое:

Горько внимает Европа могучий плеск.

Тучное море кругом закипает в ключ.

Видно, страшит её вод маслянистый блеск,

И соскользнуть бы хотелось с шершавых круч.

 

(4) В семейных альбомах где-то есть даже фотография моя с этой лисой на руке. Папа сфотографировал. Если приглядеться, то можно заметить, что выражение лица там немного смущённое. Вернее, так: это лицо, которое, очевидно, старается скрыть смущение.

 

(5) У Алёши тоже был свой Эрос. Когда мы играли в щахматы (а правила нам показали очень рано), он всегда брал себе чёрные фигуры. Дело в том, что белая королева была потеряна, и дедушка сделал новую – грубую, неуклюжую, из деревянной катушки. Алёша как-то признался: «Мне нравится играть чёрными, потому что у чёрной королевы тонкая…» – Алёша замялся и что-то прошептал. Бабушка, слышавшая этот разговор, засмеялась: «Что тонкая? Талия? Такое стыдное слово, что и сказать нельзя вслух?».

Комментарии

Как оставить комментарий?

Как оставить комментарий?

Для того, чтобы оставить комментарий к статьям на нашем сайте,
Вам не нужно регистрироваться!
Просто напишите свой отзыв, укажите имя или ник и действующий адрес электронной почты (он нужен только для модератора и не отображается на сайте).
Ваш комментарий появится в ближайшее время после проверки модератором.
Заранее благодарим за оставленный отзыв!

close resize
 
Поэтическая серия"Цирк "Олимп"+TV"
Поиск по сайту
ЦИРК «ОЛИМП»
№1 (1995) - № 33 (1998)
Новости
13 Апрель 2017
Информационное агентство «Засекин», «Цирк «Олимп»+ТВ» и Радио «Эхо Москвы» в Самаре 14 апреля 2017 года с 19:30 по московскому времени представляют литературную благотворительную акцию «Вкус времени: поэзия в поддержку прямоговорящих».
19 Февраль 2017
Выдающемуся русскому поэту, эссеисту, публицисту, гражданину и человеку Льву Рубинштейну 19 февраля 2017 года исполнилось 70 лет!
11 Февраль 2017
в рамках акции состоятся междисциплинарный круглый стол на тему: «РЕЖИМЫ ЧТЕНИЯ, ИЛИ КОМУ НУЖЕН АВТОР? » и авторская презентация новой книги из поэтической серии «ЦО+TV»: АЛЕКСЕЙ ШВАБАУЭР. НЕБЕСНЫЕ НОСОРОГИ. – САМАРА: ЦО+TV. 76 с.